?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: общество

Если говорить проще и прямее, то будет так: люди нашего времени отчаиваются и гибнут, — иногда сознательно, иногда бессознательно, — потому что нельзя человеку жить без Бога.

/Зинаида Гиппиус/





Белая одежда

Побеждающему Я дам белые одежды.
Апокалипсис


Он испытует — отдалением,
Я принимаю испытание.
Я принимаю со смирением
Его любовь, — Его молчание.

И чем мольба моя безгласнее —
Тем неотступней, непрерывнее,
И ожидание — прекраснее,
Союз грядущий — неразрывнее.

Времен и сроков я не ведаю,
В Его руке Его создание...
Но победить — Его победою —
Хочу последнее страдание.

И отдаю я душу смелую
Мое страданье Сотворившему.
Сказал Господь: «Одежду белую
Я посылаю — победившему».

/1902/


Давно мне хотелось поговорить о том, во что превратились отношения людей между собою и какие из этого рождаются тупые и ненужные страдания. Потребность общаться — потребность первоначальная, с нею человек родится. Любовь к одиночеству, замкнутость — развиваются в сердце человеческом уже после, от условий самой жизни. Конечно, скрытность и склонность к уединению бывают наследственны; но и далекая причина их рождения — все та же, неудовлетворенная, обманутая жажда общения.

Read more...Collapse )

60 лет со дня смерти поэта.

* * *

Если б я родился не в России,

Что бы в жизни делал? Как бы жил?

Как бы путь нелёгкий я осилил?

И, наверно б, песен не сложил.


В эти дали смог ли наглядеться,

В дали дальние непройденных дорог?

И тебя, тревожащую с детства,

Я бы встретить, милая, не смог.




Тишина за Рогожской заставою
Спят деревья у сонной реки.
Лишь составы идут за составами
Да кого-то скликают гудки.

Подскажи, расскажи утро раннее,
Где с подругой мы счастье найдем.
Может быть, вот на этой окраине
Возле дома, в котором живем.

Не страшны мне ничуть расстояния,
Но куда ни привел бы нас путь,
Ты про первое в жизни свидание
И про первый рассвет не забудь.

Как люблю твои светлые волосы,
Как любуюсь улыбкой твоей,
Ты сама догадайся по голосу
Семиструнной гитары моей.




С момента трагического ухода Геннадия Шпаликова из жизни прошло уже 45 лет...


Г.Шпаликов


Под ветром сосны хорошо шумят,

Светает рано. Ты не просыпайся,

Ко мне плечом горячим прикасайся,

Твой сон качают сосны и хранят.


Тебя держу, тебя во сне несу

И слышу — дятел дерево колотит,

Сегодня воскресение в лесу,

На даче, на шоссе и на болоте.


Покой еще не начатого дня,

Неясные предметов очертанья.

Я думаю, как ты вошла в меня,

В мои дела, заботы и сознанье.


Уходят в будни наши торжества,

Но по утрам хочу я просыпаться,

Искать слова и забывать слова,

Надеяться, любить, повиноваться.





Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал.

/Осип Мандельштам/





120 лет назад, 30 октября 1899 года, родилась Надежда Яковлевна Мандельштам.

«Нас несёт бурный, почти бешеный поток истории, – писала она. – Не пора ли остановиться и подумать, кто мы, что мы сделали с собой, где мы живём и как мы живём. Преодолевший страх знает, как было и как будет страшно на этой земле, и смотрит страху прямо в глаза. Человек, обладающий внутренней свободой, памятью и страхом, и есть та былинка и щепка, которая меняет течение несущегося потока».

Девятнадцать лет они провели вместе, почти не разлучаясь. На кухне, правда, если и сиживали, то в основном чужой, своей фактически никогда и не было. А вот завязать корзину, в которой были рукописи, и уехать на вокзал от очередной опасности - этим была полна их жизнь. Жизнь отщепенцев, беженцев, нищих.

Сорок два два года она провела без него, но не расставаясь с ним ни на секунду, спасая его стихи, которые она хранила в своей памяти и все в той же корзинке. Бродский даже сказал, что не столько вдовой Мандельштама, сколько вдовой его стихов она была в течение этих сорока двух лет. И тут же пояснил эту острую мысль: вдовой культуры, лучшим порождением которой были стихи ее мужа.

Если бы то, что она спасла для нас стихи Мандельштама, было единственным, что она сделала в жизни, за одно это она заслужила бы памятника и вечности. Но помимо этого она написала собственные великие книги, воспоминания, которые Бродский охарактеризовал как взгляд на историю в свете совести и культуры и приравнял к Судному дню на земле для ее века.


Надежда Яковлевна Мандельштам."Воспоминания" : https://www.rulit.me/books/vospominaniya-read-134411-1.html





М.Ю.Лермонтов

И скучно и грустно

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят — все лучшие годы!
Любить... но кого же?.. на время — не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно...
Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —
Такая пустая и глупая шутка...





М. Цветаева.jpg

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов...

Марина Цветаева всегда отмечала свой день рождения 9 октября, связывая его с днём поминовения апостола Иоанна Богослова по православному календарю. Это нашло отражение в некоторых произведениях поэтессы. Например, в лирике 1917 года:

Цикл

ИОАНН

«Только живите! — Я уронила руки…»
«Запах пшеничного злака…»
«Люди спят и видят сны…»
«Встречались ли в поцелуе…»

1

Только живите! - Я уронила руки,
Я уронила на руки жаркий лоб.
Так молодая Буря слушает Бога
Где-нибудь в поле, в какой - нибудь темный час.

И на высокий вал моего дыханья
Властная вдруг - словно с неба - ложится длань.
И на уста мои чьи-то уста ложатся.
- Так молодую Бурю слушает Бог.

2

Запах пшеничного злака,
Ветер, туман и кусты...
Буду отчаянно плакать -
Я, и подумаешь - ты,

Длинной рукою незрячей
Гладя раскиданный стан,
Что на груди твоей плачет
Твой молодой Иоанн.

3

Люди спят и видят сны.
Стынет водная пустыня.
Все у Господа - сыны,
Человеку надо - сына.

Прозвенел кремнистый путь
Под усердною ногою,
И один к нему на грудь
Пал курчавой головою.

Люди спят и видят сны.
Тишина над гладью водной.
- Ты возьми меня в сыны!
- Спи, мой сын единородный.

4

Встречались ли в поцелуе
Их жалобные уста?
Иоанна кудри, как струи
Спадают на грудь Христа.

Умилительное бессилье!
Блаженная пустота!
Иоанна руки, как крылья,
Висят по плечам Христа.








«На фронте я сформировался и как человек, и как поэт. Войну я увидел, пережил, перенес с самого начала до самого конца. Физически судьба меня удивительно щадила - одна легкая царапина от пули за всю войну! Нравственно же она пощады не давала никому, и я тут не стал исключением. Но все получил сполна - и горечь поражений, и счастье побед. Я помню блокадный Ленинград - прозрачные лица, осьмушку хлеба и стук метронома по радио. И помню ветер боевой удачи, пахнувшей нам в лицо на равнинах Прибалтики. И я вижу до сих пор в снах распахнутые ворота гитлеровских концлагерей в Польше, откуда, плача и смеясь, бежали навстречу нам люди всех наций и языков… одно воспоминание о тех немыслимых днях пьянит меня сильнее любого вина».

/Сергей Наровчатов/



Судьба Сергея Наровчатова неотделима от судьбы его ровесников. Чувства, пере­живания, описанные в стихах поэта, нетрудно обнаружить и в творчестве его фронтовых товарищей по перу: Александра Межирова, Семёна Гудзенко, Николая Старшинова, Юлии Друниной, Давида Самойло­ва, Михаила Львова, Евгения Винокурова, Марка Соболя, Александра Балина, Михаила Луконина, Бориса Слуцкого, Юрия Левитанского, Николая Панченко, Константина Ван­шенкина и других. Об этой перекличке во многом схо­жих, повторяющихся мыслей и настроений необходимо вспо­мнить особо. Именно сегодня, когда на Западе и, увы, внутри страны идут нападки на нашу Победу, на историю Великой Отечественной войны, на нашу армию и воинов-победителей. Когда по границам некогда большой страны безнаказанно утверждают нацистскую идео­логию, а ветеранов-нацистов одаривают цветами и сносят памятники советским воинам- освободителям. Когда инфор­мационными клеветниками России молодёжи внушает­ся лукавая идеология анти­патриотизма во имя права быть «гражданами мира», а по сути, гражданами оруэллов­ского «скотного двора»... Надо помнить, в чём были истоки гражданской и человеческой зрелости поколения, спасшего мир от фашизма.

В 1941-м Сергей Наровчатов добровольно ушел на фронт. Как об этом рас­сказано у него в пронзительно- строгом и нежном стихотворе­нии «Отъезд»:

Отъезд

Проходим перроном, молодые до неприличия,
Утреннюю сводку оживленно комментируя.
Оружие личное,
Знаки различия,
Ремни непривычные:
Командиры!

Поезд на Брянск. Голубой, как вчерашние
Тосты и речи, прощальные здравицы.
И дождь над вокзалом. И крыши влажные.
И асфальт на перроне.
Все нам нравится!

Семафор на пути отправленье маячит.
(После поймем — в окруженье прямо!)
А мама задумалась...
— Что ты, мама?
— На вторую войну уходишь, мальчик!

/Октябрь 1941/

В 1941 г. он попал в окружение, несколько месяцев вместе с поэтом Михаилом Лукониным добирались через «брянские леса и рязанские нивы» к своим. Эти строки написал, попав в окружение. Потом его направили на Ленинградский фронт. После снятия блокады - бои в Прибалтике, Польше, центральной Германии. День Победы капитан Наровчатов встречал с солдатами-союзниками на Эльбе, расписался на стене Рейхстага.

В кольце

В том ли узнал я горесть,
Что круг до отказа сужен,
Что спелой рябины горсть —
Весь мой обед и ужин?

О том ли вести мне речь,
В том ли моя забота,
Что страшно в ознобе слечь
Живым мертвецом в болото?

В том ли она, наконец,
Что у встречных полян и просек
Встречает дремучий свинец
Мою двадцать первую осень?

Нет, не о том моя речь,
Как мне себя сберечь...

Неволей твоей неволен,
Болью твоей болен,
Несчастьем твоим несчастлив —
Вот что мне сердце застит.

Когда б облегчить твою участь,
Сегодняшнюю да завтрашнюю,
Век бы прожил, не мучась
В муке любой заправдашней.

Ну что бы я сам смог?
Что б я поделал с собою?
В непробудный упал бы мох
Нескошенной головою.

От семи смертей никуда не уйти:
Днем и ночью
С четырех сторон сторожат пути
Стаи волчьи.

И тут бы на жизни поставить крест...
Но, облапив ветвями густыми,
Вышуршит Брянский лес
Твое непокорное имя.

И пойдешь, как глядишь, — вперед.
Дождь не хлещет, огонь не палит,
И пуля тебя не берет,
И болезнь тебя с ног не валит.

От черного дня до светлого дня
Пусть крестит меня испытаньем огня.
Идя через версты глухие,
Тобой буду горд,
Тобой буду тверд,
Матерь моя Россия!

/Октябрь 1941/


Моя память

Когда-то, до войны, я был в Крыму.
Со мною шло, не зная, как назваться,
То счастье, о котором ни к чему,
Да и не стоит здесь распространяться.

Оно скользило солнечным пятном
По штукатурке низенького дома,
По мокрой гальке шлялось босиком
В пяти шагах от вспененного грома.

Бросало в разноцветные кусты
Цветы неугасимые и росы,
На ласточкиных крыльях с высоты
Кидалось в тень приморского утеса.

И - что с того? Ну, было, да прошло,
Оставив чуть заметные приметы:
Для посторонних - битое стекло,
Для сердцем переживших - самоцветы.

Не так давно я снова был в Крыму.
Со мною шла, на шаг не отставая,
Нещадная ни к сердцу, ни к уму,
Горячая, щемящая, живая.

И одолела. Вспомнив до конца,
Я бросился на камень молчаливый,
На камень у знакомого крыльца,
Поросшего бурьяном и крапивой.

И я спросил:- Ты все мне скажешь, боль?
Все без утайки? Все, мой друг жестокий?
Неужто век нам маяться с тобой,
Неужто вместе мерять путь далекий?

Я спрашиваю снова: чья вина?
Приговоренный зваться человеком,
Я четверть века всем платил сполна
За все, что не сполна давалось веком.

Я не был скуп. Цена добра и зла
Была ценой и мужества и крови...
И я был щедр. Но молодость прошла,
Не пожелав и доброго здоровья.

Я знаю, снова просквозят года...
И вновь, как в повторяющемся чуде,
Сюда придут, опять придут сюда
И юные и радостные люди.

И девушка, поднявшись на крыльцо,
Прочтет свою судьбу по звездной книжке
И спрячет побледневшее лицо
В тужурку светлоглазого парнишки.

Пусть будет так. Пусть будет к ним добрей
Жестокое и трудное столетье.
И радость щедрых и прекрасных дней
Получат полной мерой наши дети.

И нашу память снова воскресит
В иной любви живительная сила,
И счастье им сверкнет у этих плит
Поярче, чем когда-то нам светило!

/Октябрь 1947. Коктебель./





Воспоминание

Тихое облако в комнате ожило,
тенью стены свет заслоня.
Голос из дальнего, голос из прошлого
из-за спины обнял меня.

Веки закрыл мне ладонями свежими,
розовым югом дышат цветы…
Пальцы знакомые веками взвешены,
я узнаю: да, это ты!

Горькая, краткая радость свидания;
наедине и не вдвоём…
Начал расспрашивать голос из дальнего:
— Помнишь меня в доме своём?

С кем ты встречаешься? Как тебе дышится?
Куришь помногу? Рано встаёшь?
Чем увлекаешься? Как тебе пишется?
Кто тебя любит? Как ты живёшь?

Я бы ответил запрятанной правдою:
мысль о тебе смыть не могу…
Но — не встревожу, лучше — обрадую.
— Мне хорошо, — лучше солгу.

Всё как по -старому — чисто и вымыто,
вовремя завтрак, в окнах зима.
Видишь — и сердце из траура вынуто,
я же весёлый, знаешь сама.

Руки сказали: — Поздно, прощаемся.
Пальцы от глаз надо отнять.
Если мы любим — мы возвращаемся,
вспомнят о нас — любят опять.





Эмалевый крестик в петлице
И серой тужурки сукно...
Какие печальные лица
И как это было давно.

Какие прекрасные лица
И как безнадежно бледны —
Наследник, императрица,
Четыре великих княжны...

/Георгий Иванов/



В ночь на 17 июля 1918 года последний российский император Николай II, императрица Александра Фёдоровна, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, цесаревич Алексей и их приближенные были расстреляны в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге.



14 (26) мая 1829 года — героический бой брига «Меркурий», экипаж которого во главе с капитан-лейтенантом А.И. Казарским совершил поистине уникальный в истории отечественного флота подвиг.

Уникальный по героизму, воинскому мастерству, самоотверженности и силе духа экипажа. Уникальный еще и потому, что прошло уже почти два века, а слава брига «Меркурий» и его экипажа не меркнет и неизменно служит примером воинской доблести.



Александр Иванович Казарский — российский военный моряк, герой русско-турецкой войны 1828—1829 годов, капитан 1-го ранга (1831), кавалер ордена Святого Георгия.


Блокада Босфора

В конце русско-турецкой войны 1828-1829 годов Черноморский флот установил плотную блокаду Босфора. Базируясь на Сизополь (подробности о штурме этой крепости читайте в статье «Взятие крепости Сизополь обеспечило нам господство на Черном море»), отряды русских судов постоянно дежурили у входа в этот пролив, чтобы своевременно обнаружить любую попытку турецкого флота выйти в море. В мае 1829 года в крейсерство у входа в Босфор был назначен отряд судов под командой капитан-лейтенанта П.Я. Сахновского. В отряд входили 44-пушечный фрегат «Штандарт», 20-пушечный бриг «Орфей» и 18-пушечный бриг «Меркурий» под командой капитан-лейтенанта А.И. Казарского. Корабли вышли из Сизополя 12 мая и взяли курс на Босфор.

Казарский был уже опытным морским офицером. За отличие при взятии Анапы он был досрочно произведен в капитан-лейтенанты, а затем вновь совершил геройский поступок при осаде Варны, за что был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость!». После этого он был назначен командиром брига «Меркурий».

И. К. Айвазовский. Бриг «Меркурий», атакованный двумя турецкими кораблями(1892).


Погоня

Рано утром 14 мая на горизонте показалась турецкая эскадра, шедшая от берегов Анатолии (южное побережье Черного моря) к Босфору. «Меркурий» лег в дрейф, а фрегат «Штандарт» и бриг «Орфей» пошли на сближение с противником для определения состава турецкой эскадры. Они насчитали 18 судов, среди которых были 6 линейных кораблей и 2 фрегата. Вскоре турки обнаружили русские суда и бросились в погоню. Сахновский приказал каждому нашему судну уходить от погони самостоятельно. «Штандарт» и «Орфей» поставили все паруса и быстро скрылись за горизонтом. «Меркурий» тоже уходил на всех парусах, однако два турецких корабля стали нагонять его. Это были 110-пушечный «Селимие» под флагом капудан-паши и 74-пушечный «Реал-бей» под флагом младшего флагмана. Остальные турецкие корабли легли в дрейф, наблюдая, как адмиралы тешатся охотой на маленький русский бриг.

Около двух часов дня ветер стих. Казарский приказал идти на веслах, судно небольшое, и весла были его штатным средством передвижения. Но не прошло и получаса, как ветер вновь засвежел, и погоня возобновилась. Вскоре турки открыли огонь из погонных орудий (орудия, предназначенные для стрельбы прямо по курсу). Казарский пригласил офицеров на военный совет. Положение было исключительно трудным. По количеству пушек два турецких корабля превосходили «Меркурий» в 10 раз, а по весу бортового залпа — в 30 раз.

По давней флотской традиции первым высказался самый младший по чину. На «Меркурии» им был поручик Корпуса флотских штурманов И.П. Прокофьев. Он предложил драться. Совет единодушно решил сражаться до последней крайности, а затем свалиться с каким-либо из турецких кораблей и взорвать оба судна. Ободренный этим решением офицеров, Казарский обратился к матросам с призывом не посрамить чести Андреевского флага. Все как один заявили, что будут до конца верны своему долгу и присяге.

Команда быстро изготовила бриг к бою. Заняли свои места у орудий канониры, висевший за кормой ял сбросили в море, в кормовые порты поставили две 3-фунтовые пушки, которые сразу же открыли ответный огонь по противнику. На шпиль у крюйт-камеры положили заряженный пистолет, чтобы в нужный момент взорвать бриг. «Меркурий» строили по самой современной для того времени технологии, поэтому он был крепким и обладал неплохой мореходностью, но малая осадка делала его тихоходным. В сложившейся ситуации спасти его могли только маневр и меткость канониров.

Read more...Collapse )





Profile

antiguo_hidalgo
antiguo_hidalgo

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel