?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Коктебельские берега

Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер
Пушкин на них поглядел с корабля по дороге в Гурзуф.

/ Максимилиан Волошин /

* * *
Я, полуднем объятый,
Точно терпким вином,
Пахну солнцем и мятой,
И звериным руном;

Плоть моя осмуглела,
Стан мой крепок и туг,
Потом горького тела
Влажны мускулы рук.

В медно-красной пустыне
Не тревожь мои сны –
Мне враждебны рабыни
Смертно-влажной Луны,

Запах лилий и гнили,
И стоячей воды,
Дух вербены, ванили
И глухой лебеды.

/10 апреля 1910/


VFL.RU - ваш фотохостинг


Read more...Collapse )

Tags:

60 лет со дня смерти поэта.

* * *

Если б я родился не в России,

Что бы в жизни делал? Как бы жил?

Как бы путь нелёгкий я осилил?

И, наверно б, песен не сложил.


В эти дали смог ли наглядеться,

В дали дальние непройденных дорог?

И тебя, тревожащую с детства,

Я бы встретить, милая, не смог.




Тишина за Рогожской заставою
Спят деревья у сонной реки.
Лишь составы идут за составами
Да кого-то скликают гудки.

Подскажи, расскажи утро раннее,
Где с подругой мы счастье найдем.
Может быть, вот на этой окраине
Возле дома, в котором живем.

Не страшны мне ничуть расстояния,
Но куда ни привел бы нас путь,
Ты про первое в жизни свидание
И про первый рассвет не забудь.

Как люблю твои светлые волосы,
Как любуюсь улыбкой твоей,
Ты сама догадайся по голосу
Семиструнной гитары моей.




С момента трагического ухода Геннадия Шпаликова из жизни прошло уже 45 лет...


Г.Шпаликов


Под ветром сосны хорошо шумят,

Светает рано. Ты не просыпайся,

Ко мне плечом горячим прикасайся,

Твой сон качают сосны и хранят.


Тебя держу, тебя во сне несу

И слышу — дятел дерево колотит,

Сегодня воскресение в лесу,

На даче, на шоссе и на болоте.


Покой еще не начатого дня,

Неясные предметов очертанья.

Я думаю, как ты вошла в меня,

В мои дела, заботы и сознанье.


Уходят в будни наши торжества,

Но по утрам хочу я просыпаться,

Искать слова и забывать слова,

Надеяться, любить, повиноваться.





Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал.

/Осип Мандельштам/





120 лет назад, 30 октября 1899 года, родилась Надежда Яковлевна Мандельштам.

«Нас несёт бурный, почти бешеный поток истории, – писала она. – Не пора ли остановиться и подумать, кто мы, что мы сделали с собой, где мы живём и как мы живём. Преодолевший страх знает, как было и как будет страшно на этой земле, и смотрит страху прямо в глаза. Человек, обладающий внутренней свободой, памятью и страхом, и есть та былинка и щепка, которая меняет течение несущегося потока».

Девятнадцать лет они провели вместе, почти не разлучаясь. На кухне, правда, если и сиживали, то в основном чужой, своей фактически никогда и не было. А вот завязать корзину, в которой были рукописи, и уехать на вокзал от очередной опасности - этим была полна их жизнь. Жизнь отщепенцев, беженцев, нищих.

Сорок два два года она провела без него, но не расставаясь с ним ни на секунду, спасая его стихи, которые она хранила в своей памяти и все в той же корзинке. Бродский даже сказал, что не столько вдовой Мандельштама, сколько вдовой его стихов она была в течение этих сорока двух лет. И тут же пояснил эту острую мысль: вдовой культуры, лучшим порождением которой были стихи ее мужа.

Если бы то, что она спасла для нас стихи Мандельштама, было единственным, что она сделала в жизни, за одно это она заслужила бы памятника и вечности. Но помимо этого она написала собственные великие книги, воспоминания, которые Бродский охарактеризовал как взгляд на историю в свете совести и культуры и приравнял к Судному дню на земле для ее века.


Надежда Яковлевна Мандельштам."Воспоминания" : https://www.rulit.me/books/vospominaniya-read-134411-1.html





Нивы сжаты, рощи голы,
От воды туман и сырость.
Колесом за сини горы
Солнце тихое скатилось.

Дремлет взрытая дорога.
Ей сегодня примечталось,
Что совсем-совсем немного
Ждать зимы седой осталось...

/Сергей Есенин/





Read more...Collapse )
Куприн-1



Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас:

Так иногда разлуки час

Живее самого свиданья.

А. С. Пушкин


Дорогой друг мой!

Когда вы получите это письмо, нас будут разделять почти сутки езды по железной дороге. Для того чтобы отрезать себе путь к возврату, чтобы не поддаться минутной слабости воли, я опущу конверт в почтовый ящик на вокзале, как раз вместе со вторым звонком. Может быть,- оскорбленный в своем мужском самолюбии,- вы сначала и посердитесь на меня немного, но я уверена, что спустя месяц, даже, пожалуй, меньше, вы согласитесь со мной и в душе поблагодарите меня...

Читать: http://az.lib.ru/k/kuprin_a_i/text_1503.shtml





Tags:

nabokov.jpg


Осень

И снова, как в милые годы
тоски, чистоты и чудес,
глядится в безвольные воды
румяный редеющий лес.

Простая, как Божье прощенье,
прозрачная ширится даль.
Ах, осень, мое упоенье,
моя золотая печаль!

Свежо, и блестят паутины...
Шурша, вдоль реки прохожу,
сквозь ветви и гроздья рябины
на тихое небо гляжу.

И свод голубеет широкий,
и стаи кочующих птиц -
что робкие детские строки
в пустыне старинных страниц.

/1919 г/





«На фронте я сформировался и как человек, и как поэт. Войну я увидел, пережил, перенес с самого начала до самого конца. Физически судьба меня удивительно щадила - одна легкая царапина от пули за всю войну! Нравственно же она пощады не давала никому, и я тут не стал исключением. Но все получил сполна - и горечь поражений, и счастье побед. Я помню блокадный Ленинград - прозрачные лица, осьмушку хлеба и стук метронома по радио. И помню ветер боевой удачи, пахнувшей нам в лицо на равнинах Прибалтики. И я вижу до сих пор в снах распахнутые ворота гитлеровских концлагерей в Польше, откуда, плача и смеясь, бежали навстречу нам люди всех наций и языков… одно воспоминание о тех немыслимых днях пьянит меня сильнее любого вина».

/Сергей Наровчатов/



Судьба Сергея Наровчатова неотделима от судьбы его ровесников. Чувства, пере­живания, описанные в стихах поэта, нетрудно обнаружить и в творчестве его фронтовых товарищей по перу: Александра Межирова, Семёна Гудзенко, Николая Старшинова, Юлии Друниной, Давида Самойло­ва, Михаила Львова, Евгения Винокурова, Марка Соболя, Александра Балина, Михаила Луконина, Бориса Слуцкого, Юрия Левитанского, Николая Панченко, Константина Ван­шенкина и других. Об этой перекличке во многом схо­жих, повторяющихся мыслей и настроений необходимо вспо­мнить особо. Именно сегодня, когда на Западе и, увы, внутри страны идут нападки на нашу Победу, на историю Великой Отечественной войны, на нашу армию и воинов-победителей. Когда по границам некогда большой страны безнаказанно утверждают нацистскую идео­логию, а ветеранов-нацистов одаривают цветами и сносят памятники советским воинам- освободителям. Когда инфор­мационными клеветниками России молодёжи внушает­ся лукавая идеология анти­патриотизма во имя права быть «гражданами мира», а по сути, гражданами оруэллов­ского «скотного двора»... Надо помнить, в чём были истоки гражданской и человеческой зрелости поколения, спасшего мир от фашизма.

В 1941-м Сергей Наровчатов добровольно ушел на фронт. Как об этом рас­сказано у него в пронзительно- строгом и нежном стихотворе­нии «Отъезд»:

Отъезд

Проходим перроном, молодые до неприличия,
Утреннюю сводку оживленно комментируя.
Оружие личное,
Знаки различия,
Ремни непривычные:
Командиры!

Поезд на Брянск. Голубой, как вчерашние
Тосты и речи, прощальные здравицы.
И дождь над вокзалом. И крыши влажные.
И асфальт на перроне.
Все нам нравится!

Семафор на пути отправленье маячит.
(После поймем — в окруженье прямо!)
А мама задумалась...
— Что ты, мама?
— На вторую войну уходишь, мальчик!

/Октябрь 1941/

В 1941 г. он попал в окружение, несколько месяцев вместе с поэтом Михаилом Лукониным добирались через «брянские леса и рязанские нивы» к своим. Эти строки написал, попав в окружение. Потом его направили на Ленинградский фронт. После снятия блокады - бои в Прибалтике, Польше, центральной Германии. День Победы капитан Наровчатов встречал с солдатами-союзниками на Эльбе, расписался на стене Рейхстага.

В кольце

В том ли узнал я горесть,
Что круг до отказа сужен,
Что спелой рябины горсть —
Весь мой обед и ужин?

О том ли вести мне речь,
В том ли моя забота,
Что страшно в ознобе слечь
Живым мертвецом в болото?

В том ли она, наконец,
Что у встречных полян и просек
Встречает дремучий свинец
Мою двадцать первую осень?

Нет, не о том моя речь,
Как мне себя сберечь...

Неволей твоей неволен,
Болью твоей болен,
Несчастьем твоим несчастлив —
Вот что мне сердце застит.

Когда б облегчить твою участь,
Сегодняшнюю да завтрашнюю,
Век бы прожил, не мучась
В муке любой заправдашней.

Ну что бы я сам смог?
Что б я поделал с собою?
В непробудный упал бы мох
Нескошенной головою.

От семи смертей никуда не уйти:
Днем и ночью
С четырех сторон сторожат пути
Стаи волчьи.

И тут бы на жизни поставить крест...
Но, облапив ветвями густыми,
Вышуршит Брянский лес
Твое непокорное имя.

И пойдешь, как глядишь, — вперед.
Дождь не хлещет, огонь не палит,
И пуля тебя не берет,
И болезнь тебя с ног не валит.

От черного дня до светлого дня
Пусть крестит меня испытаньем огня.
Идя через версты глухие,
Тобой буду горд,
Тобой буду тверд,
Матерь моя Россия!

/Октябрь 1941/


Моя память

Когда-то, до войны, я был в Крыму.
Со мною шло, не зная, как назваться,
То счастье, о котором ни к чему,
Да и не стоит здесь распространяться.

Оно скользило солнечным пятном
По штукатурке низенького дома,
По мокрой гальке шлялось босиком
В пяти шагах от вспененного грома.

Бросало в разноцветные кусты
Цветы неугасимые и росы,
На ласточкиных крыльях с высоты
Кидалось в тень приморского утеса.

И - что с того? Ну, было, да прошло,
Оставив чуть заметные приметы:
Для посторонних - битое стекло,
Для сердцем переживших - самоцветы.

Не так давно я снова был в Крыму.
Со мною шла, на шаг не отставая,
Нещадная ни к сердцу, ни к уму,
Горячая, щемящая, живая.

И одолела. Вспомнив до конца,
Я бросился на камень молчаливый,
На камень у знакомого крыльца,
Поросшего бурьяном и крапивой.

И я спросил:- Ты все мне скажешь, боль?
Все без утайки? Все, мой друг жестокий?
Неужто век нам маяться с тобой,
Неужто вместе мерять путь далекий?

Я спрашиваю снова: чья вина?
Приговоренный зваться человеком,
Я четверть века всем платил сполна
За все, что не сполна давалось веком.

Я не был скуп. Цена добра и зла
Была ценой и мужества и крови...
И я был щедр. Но молодость прошла,
Не пожелав и доброго здоровья.

Я знаю, снова просквозят года...
И вновь, как в повторяющемся чуде,
Сюда придут, опять придут сюда
И юные и радостные люди.

И девушка, поднявшись на крыльцо,
Прочтет свою судьбу по звездной книжке
И спрячет побледневшее лицо
В тужурку светлоглазого парнишки.

Пусть будет так. Пусть будет к ним добрей
Жестокое и трудное столетье.
И радость щедрых и прекрасных дней
Получат полной мерой наши дети.

И нашу память снова воскресит
В иной любви живительная сила,
И счастье им сверкнет у этих плит
Поярче, чем когда-то нам светило!

/Октябрь 1947. Коктебель./





Воспоминание

Тихое облако в комнате ожило,
тенью стены свет заслоня.
Голос из дальнего, голос из прошлого
из-за спины обнял меня.

Веки закрыл мне ладонями свежими,
розовым югом дышат цветы…
Пальцы знакомые веками взвешены,
я узнаю: да, это ты!

Горькая, краткая радость свидания;
наедине и не вдвоём…
Начал расспрашивать голос из дальнего:
— Помнишь меня в доме своём?

С кем ты встречаешься? Как тебе дышится?
Куришь помногу? Рано встаёшь?
Чем увлекаешься? Как тебе пишется?
Кто тебя любит? Как ты живёшь?

Я бы ответил запрятанной правдою:
мысль о тебе смыть не могу…
Но — не встревожу, лучше — обрадую.
— Мне хорошо, — лучше солгу.

Всё как по -старому — чисто и вымыто,
вовремя завтрак, в окнах зима.
Видишь — и сердце из траура вынуто,
я же весёлый, знаешь сама.

Руки сказали: — Поздно, прощаемся.
Пальцы от глаз надо отнять.
Если мы любим — мы возвращаемся,
вспомнят о нас — любят опять.





VFL.RU - ваш фотохостинг

Мне было двадцать лет, когда началась первая война, — писал Тувим, — и сорок пять, когда вспыхнула вторая. Молодость прошла в воспоминаниях о первой войне и предвидении второй; отзвуки первой бури и раскаты второй наполнили жизнь моего поколения тревогой, чувством неуверенности, ощущением, что все временно, преходяще, а ты сам повис в опасной пустоте. В земле еще лежали неразорвавшиеся снаряды 1914 — 1918 годов, а мы уже чуяли и ждали удары люфтваффе».

Гоня тревогу, молодой бунтарь Тувим призывал к очистительной буре, но по мере того как надвигалась иная буря, смертоносная, все дороже становились для него простые человеческие радости и горести, простые и вечные. Это определило теплый, грудной тембр его поэзии, по крайней мере одной из самых долгозвучных ее струн.

В России Тувим издавался шире и чаще, чем кто-либо из польских поэтов после Мицкевича, и переводили его большие поэты — Анна Ахматова, Мария Петровых, Давид Самойлов, Леонид Мартынов. Еще и поэтому Тувим был у нас известен и любим. Предлагаемая подборка вряд ли что добавит к уже сложившемуся облику русского Тувима, но еще раз напомнит о нем. И о том, что в наше шаткое время человеку так же трудно и важно быть человеком.


АПРЕЛЬСКАЯ БЕРЕЗКА

Не листва, не опушь даже,

А прозрачный, чуть зеленый

Лоскуток небесной пряжи

Тает в роще изумленной.


Если есть на свете где-то

Небо тайное, лесное,

Облака такого цвета

Приплывают к нам весною.


И в березу превратится,

Ляжет тенью придорожной

Эта облачная птица?

Нет, поверить невозможно!


ФИЛОСОФИЯ В КОФЕЙНЕ


Вавилонские башни,

Закулисные шашни,

Расписные покои,

Гимны, троны и брани,

Даже стихомаранье —

Не призванье людское.


Не кресты и поленья

На предмет искупленья,

Дабы спасся Варрава,

Не захваты угодий

Для прокорма отродий

И посмертная слава.


И ни звездные дали,

Ни земные скрижали

И виденья профета

Не затем вековали

И в земле истлевали.

Не людское все это.


Теплит суть человечью,

Кто в надежде на встречу

Ждет, томясь тишиною.

И на лавочке белой

Пишет спичкой горелой

Чье-то имя смешное.


ЗАМЕТЬ


Любовь по городу ищет,

Любовь в зеленом берете.

А я испарился. Где я?

Знает ли кто на свете?


Вихрь под зеленым беретом,

Прядь на лету золотится,

Эта мятежная прядка,

Затосковавшая птица.


Спешит, румянясь от бега,

Дыша тревожно и тяжко,

Любовь, вечерняя смута,

Любовь в дожде нараспашку.


Вихрь объявленья лепит,

Ищет пропажу упрямо.

В тугом свитерке надрывно

Стучит телефонограмма.


По барам сердцá и вести

Снуют не переставая.

Розами в каменных порах

Кровоточит мостовая.


Тебе, моей безымянной,

Тоскующей где-то рядом,

Багряные блики нежно

Из луж подбираю взглядом.


ВОСПОМИНАНИЕ


Осень возвращается мимозой,

Золотистой хрупкой недотрогой.

Той девчонкой золотоволосой,

Что однажды встретилась дорогой.


Твои письма звали издалека

И с порога мне благоухали.

Задыхаясь, я сбегал с урока,

А вдогонку ангелы порхали.


Вновь напомнит золото соцветий

Тот октябрь — бессмертник легковейный

И с тобой, единственной на свете,

Поздние те встречи у кофейной.


Смутный от надежд и опасений,

В парке я выплакивался вербе,

И лишь месяц радовал осенний —

От мимозы майский — на ущербе.


С ним и засыпал я на рассвете,

Были сны весенними — и слезы

Пахли вербной горечью, как эти

Золотые веточки мимозы.


Profile

antiguo_hidalgo
antiguo_hidalgo

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel