?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература




Воспоминание

Тихое облако в комнате ожило,
тенью стены свет заслоня.
Голос из дальнего, голос из прошлого
из-за спины обнял меня.

Веки закрыл мне ладонями свежими,
розовым югом дышат цветы…
Пальцы знакомые веками взвешены,
я узнаю: да, это ты!

Горькая, краткая радость свидания;
наедине и не вдвоём…
Начал расспрашивать голос из дальнего:
— Помнишь меня в доме своём?

С кем ты встречаешься? Как тебе дышится?
Куришь помногу? Рано встаёшь?
Чем увлекаешься? Как тебе пишется?
Кто тебя любит? Как ты живёшь?

Я бы ответил запрятанной правдою:
мысль о тебе смыть не могу…
Но — не встревожу, лучше — обрадую.
— Мне хорошо, — лучше солгу.

Всё как по -старому — чисто и вымыто,
вовремя завтрак, в окнах зима.
Видишь — и сердце из траура вынуто,
я же весёлый, знаешь сама.

Руки сказали: — Поздно, прощаемся.
Пальцы от глаз надо отнять.
Если мы любим — мы возвращаемся,
вспомнят о нас — любят опять.



VFL.RU - ваш фотохостинг

Мне было двадцать лет, когда началась первая война, — писал Тувим, — и сорок пять, когда вспыхнула вторая. Молодость прошла в воспоминаниях о первой войне и предвидении второй; отзвуки первой бури и раскаты второй наполнили жизнь моего поколения тревогой, чувством неуверенности, ощущением, что все временно, преходяще, а ты сам повис в опасной пустоте. В земле еще лежали неразорвавшиеся снаряды 1914 — 1918 годов, а мы уже чуяли и ждали удары люфтваффе».

Гоня тревогу, молодой бунтарь Тувим призывал к очистительной буре, но по мере того как надвигалась иная буря, смертоносная, все дороже становились для него простые человеческие радости и горести, простые и вечные. Это определило теплый, грудной тембр его поэзии, по крайней мере одной из самых долгозвучных ее струн.

В России Тувим издавался шире и чаще, чем кто-либо из польских поэтов после Мицкевича, и переводили его большие поэты — Анна Ахматова, Мария Петровых, Давид Самойлов, Леонид Мартынов. Еще и поэтому Тувим был у нас известен и любим. Предлагаемая подборка вряд ли что добавит к уже сложившемуся облику русского Тувима, но еще раз напомнит о нем. И о том, что в наше шаткое время человеку так же трудно и важно быть человеком.


АПРЕЛЬСКАЯ БЕРЕЗКА

Не листва, не опушь даже,

А прозрачный, чуть зеленый

Лоскуток небесной пряжи

Тает в роще изумленной.


Если есть на свете где-то

Небо тайное, лесное,

Облака такого цвета

Приплывают к нам весною.


И в березу превратится,

Ляжет тенью придорожной

Эта облачная птица?

Нет, поверить невозможно!


ФИЛОСОФИЯ В КОФЕЙНЕ


Вавилонские башни,

Закулисные шашни,

Расписные покои,

Гимны, троны и брани,

Даже стихомаранье —

Не призванье людское.


Не кресты и поленья

На предмет искупленья,

Дабы спасся Варрава,

Не захваты угодий

Для прокорма отродий

И посмертная слава.


И ни звездные дали,

Ни земные скрижали

И виденья профета

Не затем вековали

И в земле истлевали.

Не людское все это.


Теплит суть человечью,

Кто в надежде на встречу

Ждет, томясь тишиною.

И на лавочке белой

Пишет спичкой горелой

Чье-то имя смешное.


ЗАМЕТЬ


Любовь по городу ищет,

Любовь в зеленом берете.

А я испарился. Где я?

Знает ли кто на свете?


Вихрь под зеленым беретом,

Прядь на лету золотится,

Эта мятежная прядка,

Затосковавшая птица.


Спешит, румянясь от бега,

Дыша тревожно и тяжко,

Любовь, вечерняя смута,

Любовь в дожде нараспашку.


Вихрь объявленья лепит,

Ищет пропажу упрямо.

В тугом свитерке надрывно

Стучит телефонограмма.


По барам сердцá и вести

Снуют не переставая.

Розами в каменных порах

Кровоточит мостовая.


Тебе, моей безымянной,

Тоскующей где-то рядом,

Багряные блики нежно

Из луж подбираю взглядом.


ВОСПОМИНАНИЕ


Осень возвращается мимозой,

Золотистой хрупкой недотрогой.

Той девчонкой золотоволосой,

Что однажды встретилась дорогой.


Твои письма звали издалека

И с порога мне благоухали.

Задыхаясь, я сбегал с урока,

А вдогонку ангелы порхали.


Вновь напомнит золото соцветий

Тот октябрь — бессмертник легковейный

И с тобой, единственной на свете,

Поздние те встречи у кофейной.


Смутный от надежд и опасений,

В парке я выплакивался вербе,

И лишь месяц радовал осенний —

От мимозы майский — на ущербе.


С ним и засыпал я на рассвете,

Были сны весенними — и слезы

Пахли вербной горечью, как эти

Золотые веточки мимозы.



«СЛУЧАЙНЫЙ ВАЛЬС»

У каждой песни есть своя история и начинается она с истории создания.

Стихи пишутся на музыку, музыка на стихи.

Об этом нам могут рассказать только авторы.


В одном из февральских номеров газеты Юго-Западного фронта «Красная Армия» за 1942 год было опубликовано стихотворение Евгения Долматовского «Танцы до утра», где были такие строчки:

Воет вьюга на Осколе,

По реке скользят ветра.

Говорят, сегодня в школе

Будут танцы до утра.


Хриплый голос радиолы,

Снег, летящий за порог.

Запах пудры невеселый.

Топот валяных сапог.


Танца вечная погоня

Удивительно легка,

И лежит в моей ладони

Незнакомая рука…


Read more...Collapse )








Вечерние дороги


Звёзды вечером поют над океаном,

Матерь Бесконечность слушает одна.

Наклонился к миру месяц-странник,

И душа моя ему видна.


О, прохладные вечерние дороги

И дыханье – музыка моя...

Песня в поле жалуется долго,

Плачут звёздами небесные края.


Все слова таит душа незримая,

Нету ей ни хлеба, ни воды.

Наклонись ко мне, моя любимая,

Мне не перенесть ни песни, ни звезды.

/Андрей Платонов/



28 августа 1899 года в Ямской слободе под Воронежем родился Андрей Платонович Климентов. Позднее весь мир узнал этого человека, как великого советского писателя Андрея Платонова. Он был также поэтом, публицистом, драматургом, киносценаристом, журналистом и даже военным корреспондентом.

В Воронеже на проспекте Революции установлен памятник гениальному писателю , в честь Андрея Платонова названа улица в центре столицы Черноземья. Каждый год в Воронеже проходит Платоновский фестиваль искусств.

Один из его героев говорит: «А без меня народ неполный». И никому не приходит в голову не доверять этим словам или сомневаться в этой наивной простоте, которая составляет у Платонова приземленную, как бы сознательно не поднимающуюся над землей мудрость.

/Валентин Распутин/





Новая версия авторского документального фильма "Андрей Платонов.Жизнь и книги написанные кровью" , изначально созданного в 2015 году, а затем переснятого и кардинально перемонтированного автором в 2019-ом году к 120-летию со дня рождения гениального русского писателя Андрея Платонова.








"Лелейте мечты. Ведь запрещать мечту - значит не верить в счастье, а не верить в счастье - значит не жить".

/Александр Грин /



Дон-Кихот
(Гидальго-поэма)

Нет! Не умер Дон-Кихот!
Он — бессмертен; он живет!
Не разжечь ли в вас охоту
Удивиться Дон-Кихоту?!
Ведь гидальго славный жив,
Все каноны пережив!
Каждый день на Росинанте
Этот странный человек,
То — «аллегро», то — «анданте»,
Тянет свой почтенный век.
Сверхтяжелую работу
Рок дал ныне Дон-Кихоту:
Защищать сирот и вдов
Был герой всегда готов,
Но, когда сирот так много
И у каждого порога
В неких странах — по вдове,
Дыбом шлем на голове
Может встать — при всем желаньи
Быть на высоте призванья.
А гидальго — телом хил,
Духом — Гектор и Ахилл.
Он, к войскам не примыкая,
Не ложась, не отдыхая,
Сам-один — везде, всегда,
Где в руке его нужда;
Где о подвиге тоскуют —
Дон и Россинант рискуют.
Колдунов на удивленье
Производит вся земля;
Век шестнадцатый — в сравненьи
С нашим веком — просто тля.
О старинном вспомнить странно,
Дети — Астор и Мерлин;
Вот лежит в заре туманной —
Злой волшебник Цеппелин;
Дале — оборотней туча,
Изрыгая с ревом сталь,
Тяжковесна и гремуча,
На колесах мчится вдаль.
И — подобие дракона —
(а вернее — он и есть!)
Туча мрачная тевтона
Отрицает стыд и честь.
Там — разрушены соборы
Черной волей колдуна,
Там — везут солдаты-воры
Поезд денег и вина;
Там — поругана девица,
Там — замучена жена,
Там — разрушена больница,
И святыня — свержена!
А гидальго Дон-Кихот
Продолжает свой поход.
То разбудит часового
От предательского сна,
То эльзасская корова
Им от шваба спасена;
То ребенку путь укажет
Он к заплаканной семье,
То насильника накажет,
То проскочет тридцать лье
Под огнем, с пакетом важным,
То накормит беглеца,
То в бою лихом и страшном
В плен захватит наглеца…
Очень много дел Кихоту;
Там он — ранен, мертв он — тут;
Но — пошлет же Бог охоту —
Воскресает в пять минут!
Так, от века и до века,
Дон-Кихот — еще не прах;
Он — как сердце человека
В миллионах и веках.


"У настоящих поэтов есть только год рождения. Года смерти у настоящих поэтов нет."

/Роберт Рождественский/




«Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест...»

Булату Окуджаве

Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест.
Я тащил на усталой спине свой единственный крест.
Было холодно так, что во рту замерзали слова.
И тогда я решил этот крест расколоть на дрова.
И разжёг я костёр на снегу.
И стоял.
И смотрел,
как мой крест одинокий удивлённо и тихо горел...
А потом зашагал я опять среди чёрных полей.
Нет креста за спиной...

Без него мне
ещё тяжелей.


"Хочу, чтоб в пожизненной теореме..."

В. Коротичу

Хочу,
чтоб в пожизненной теореме
доказано было
судьбой и строкою:
я жил в эту пору.
Жил в это время.
В это.
А не в какое другое.
Всходили
знамена его и знаменья.
Пылали
проклятья его и скрижали…
Наверно,
мы все-таки
что-то сумели.
Наверно,
мы всё-таки
что-то сказали…
Проходит по ельнику зыбь ветровая…
А память,
людей оставляя в покое,
рубцуясь
и вроде бы заживая,—
болит к непогоде,
болит к непогоде.


"Тихо летят паутинные нити"

Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
извините:
жил я впервые на этой земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь...
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь...

Но ведь я не вернусь.








Дом

Я дом построил из стихов!..
В нем окна чистого стекла,—
там ходят тени облаков,
что буря в небе размела.

Я сам строку свою строгал,
углы созвучьями крепил,
венец к венцу строфу слагал
до самых вздыбленных стропил.

И вот под кровлею простой
ко мне сошлись мои друзья,
чьи голоса — но звук пустой,
кого — не полюбить нельзя:

Творцы родных, любимых книг,
что мне окно открыли в мир;
друзья, чья верность — не на миг,
сошлись на новоселья пир.

Летите в окна, облака,
входите, сосны, в полный рост,
разлейся, времени река,—
мой дом открыт сиянью звезд!

/1955/


Стихи мои из мяты и полыни

Стихи мои из мяты и полыни,
полны степной прохлады и теплыни.
Полынь горька, а мята горе лечит;
игра в тепло и в холод — в чет и нечет.

Не человек игру ту выбирает —
вселенная сама в нее играет.
Мои стихи — они того же рода,
как времена круговращенья года.

/1956/



Стихи мои из мяты и полыни /Читает Народный артист РСФСР Вячеслав Шалевич/.




От отца, героя русско-японской войны, георгиевского кавалера, Борис Исаакович унаследовал смелость, прямолинейность и неравнодушие. Эти качества он пронес через всю жизнь. В годы сталинских репрессий не отрекся от матери, которая в одночасье превратилась во врага народа, и поплатился за это исключением из военного училища. Клеймо сына врага народа не помешало ему в начале Великой Отечественной войны, в возрасте 23 лет, командовать полком, выводя его из окружения. В те дни он вступил в коммунистическую партию и всю жизнь оставался честным партийцем. Настолько принципиальным, что в 1968 году за подписание письма Л. И. Брежневу в защиту литераторов Ю. Галанскова и А. Гинзбурга его исключили из партии. С этого времени дорога в большую литературу была для него закрыта. Так что он успел прославиться, в сущности, единственной повестью – «До свидания, мальчики». Это в значительной степени автобиографическая книга. Судьбы ее героев во многом пересекаются с судьбой автора. Балтер родился в Самарканде, а в Евпатории, описанной в книге, прожил всего несколько лет, но искренне любил этот город и навсегда сохранил в душе его южный приморский колорит. Писатель прожил недолгую, но насыщенную и главное, очень честную жизнь, а в те тяжелые и страшные годы в нашей стране это уже было подвигом.


До свидания, мальчики

Б. Балтеру

Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
стали тихими наши дворы,
наши мальчики головы подняли,
повзрослели они до поры,
на пороге едва помаячили,
и ушли, за солдатом солдат...
До свидания, мальчики! Мальчики,
постарайтесь вернуться назад.
Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
не жалейте ни пуль, ни гранат,
и себя не щадите, и все-таки
постарайтесь вернуться назад.

Ах война, что ж ты, подлая, сделала:
вместо свадеб - разлуки и дым.
Наши девочки платьица белые
раздарили сестренкам своим.
Сапоги - ну куда от них денешься?
Да зеленые крылья погон...
Вы наплюйте на сплетников, девочки,
мы сведем с ними счеты потом.
Пусть болтают, что верить вам не во что,
что идете войной наугад...
До свидания, девочки! Девочки,
постарайтесь вернуться назад.

/Булат Окуджава/


Борис Балтер. "До свидания, мальчики!" : http://lib.ru/PROZA/BALTER/good-bye.txt


В 1964 году режиссер Михаил Калик снял фильм по сюжету одноимённой повести Бориса Балтера. Фильм снимался там же, где проходит действие повести, в Евпатории. Он вышел на экраны в 1966 г. и оставил заметный след в мировом кинематографе.

Этот характерный для периода оттепели фильм впоследствии демонстрировался с цензурными сокращениями, а после эмиграции режиссёра в Израиль (1971) и вовсе был запрещён к показу в СССР. В полном авторском варианте дошёл до зрителей лишь в конце 1980-х годов.

В фильме снимались совсем юные Евгений Стеблов, Михаил Кононов,Николай Досталь,Наталья Богунова, которая позже сыграет одну из главных ролей в «Большой перемене», и яркая Виктория Федорова, тогда никому не известная дочь знаменитой актрисы Зои Федоровой, еще не снискавшая славы записной красавицы. А помимо них, Ефим Копелян — жестянщик, по вечерам преображающийся во франтоватого капитана, Ангелина Степанова в роли партийной дамы — матери одного из героев. В эпизодах снимались Николай Граббе, Борис Сичкин, Эльза Леждей и Евгений Моргунов. Оператор Леван Пааташвили, Композитор Микаэл Таривердиев.




Арсений Тарковский.jpg


«Пускай меня простит Винсент Ван-Гог...»

Пускай меня простит Винсент Ван-Гог
За то, что я помочь ему не мог,

За то, что я травы ему под ноги
Не постелил на выжженной дороге,

За то, что я не развязал шнурков
Его крестьянских пыльных башмаков,

За то, что в зной не дал ему напиться,
Не помешал в больнице застрелиться.

Стою себе, а надо мной навис
Закрученный, как пламя, кипарис.

Лимоннный крон и темно-голубое, -
Без них не стал бы я самим собою;

Унизил бы я собственную речь,
Когда б чужую ношу сбросил с плеч.

А эта грубость ангела, с какою
Он свой мазок роднит с моей строкою,

Ведет и вас через его зрачок
Туда, где дышит звездами Ван-Гог.

/1958/





"Долго, о, долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи, из тех идей, которыми жив человек и без которых человечество, если эти идеи перестанут жить в нем,— коченеет, калечится и умирает в язвах и в бессилии. Нынешнюю, например, всенародную русскую войну, всего русского народа, с царем во главе, подъятую против извергов за освобождение несчастных народностей,— эту войну поняли ли наконец славяне теперь, как вы думаете?

Разумеется, сейчас же представляется вопрос: в чём же тут выгода России, из-за чего Россия билась за них сто лет, жертвовала кровью своею; силами, деньгами? Неужто из-за того, чтоб пожать только маленькой смешной ненависти и неблагодарности? "



Император Николай II принимает подношение от группы грузин (1912 г).

Profile

antiguo_hidalgo
antiguo_hidalgo

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel