antiguo_hidalgo (antiguo_hidalgo) wrote,
antiguo_hidalgo
antiguo_hidalgo

Categories:

Сто лет со дня окончания Первой мировой войны.

Первая мировая война глазами писателей.



11 ноября 1918 г. завершилась длившаяся более четырех лет Первая мировая война: было подписано перемирие между Германией и союзниками. К 100-летию со дня окончания войны — отрывки из книг писателей, принимавших в ней участие.

Эрих Мария Ремарк. Был призван в армию в ноябре 1916 г., а в июне 1917 г. направлен на Западный фронт. Через полтора месяца был ранен осколками гранаты, остаток войны провел в военных госпиталях Германии.



«Три товарища»

«Я иду за санитаром, и все во мне кипит от злости. Он смотрит на меня и говорит: Операция за операцией, с пяти часов утра, просто с ума сойти, вот что я тебе скажу. Только за сегодня опять шестнадцать смертных случаев, твой будет семнадцатый. Сегодня наверняка дойдет до двадцати...».

«Зато из земли, из воздуха в нас вливаются силы, нужные для того, чтобы защищаться, — особенно из земли. Ни для кого на свете земля не означает так много, как для солдата. В те минуты, когда он приникает к ней, долго и крепко сжимая ее в своих объятиях, когда под огнем страх смерти заставляет его глубоко зарываться в нее лицом и всем своим телом, она его единственный друг, его брат, его мать. Ей, безмолвной надежной заступнице, стоном и криком поверяет он свой страх и свою боль, и она принимает их и снова отпускает его на десять секунд, — десять секунд перебежки, еще десять секунд жизни, — и опять подхватывает его, чтобы укрыть, порой навсегда».


«Когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой веселые, но как только мы добираемся до полосы, где начинается фронт, мы становимся полулюдьми-полуживотными».

«Открываю глаза. Мои пальцы вцепились в какой-то рукав, в чью-то руку. Раненый? Я кричу ему. Ответа нет. Это мертвый. Моя рука тянется дальше, натыкается на щепки, и тогда я вспоминаю, что мы на кладбище. Но огонь сильнее, чем все другое. Он выключает сознание, я забиваюсь еще глубже под гроб, — он защитит меня, даже если в нем лежит сама смерть».

«Дышу осторожно, прижав губы к клапану. Сейчас облако газа расползается по земле, проникая во все углубления. Как огромная мягкая медуза, заползает оно в нашу воронку, лениво заполняя ее своим студенистым телом. Я толкаю Ката: нам лучше выбраться наверх, чем лежать здесь, где больше всего скапливается газ. Но мы не успеваем сделать это: на нас снова обрушивается огненный шквал. На этот раз грохочут, кажется, уже не снаряды, — это бушует сама земля».

«Фронт — это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой — траектории снарядов; мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться, — и это все; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него. Именно эта зависимость от случая и делает нас такими равнодушными. Несколько месяцев тому назад я сидел в блиндаже и играл в скат; через некоторое время я встал и пошел навестить своих знакомых в другом блиндаже. Когда я вернулся, от первого блиндажа почти ничего не осталось: тяжелый снаряд разбил его всмятку. Я опять пошел во второй и подоспел как раз вовремя, чтобы помочь его откапывать, — за это время его успело засыпать. Меня могут убить, — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него».

Анри Барбюс. В 1914 г. ушел рядовым-добровольцем во французскую армию. Был ранен и комиссован в 1915 г.



«Огонь»

«Сколько хлопот было стащить с него эти чеботы; и повозился же я! Добрых полчаса пришлось тянуть, поворачивать, дергать, накажи меня бог: ведь парень мне не помогал, лапы у него не сгибались. Ну, я столько тянул, что в конце концов ноги от мертвого тела отклеились в коленях, штаны порвались и — трах! — в каждой руке у меня по сапогу, полному каши. Пришлось опорожнить их, выбросить из них ноги.

— Ну, брат, врешь!

— Спроси у самокатчика Этерпа! Он мне помогал: мы запускали руки в сапог и вытаскивали оттуда кости, куски мяса и носков. Зато какие сапоги!

Гляди! Стоило потрудиться!

...И вот, пока не вернется Карон, Потерло вместо него носит сапоги, которые не успел износить баварский пулеметчик».

«Меня отправят подлечиться, — говорит Вольпат, — и пока мои уши будут прирастать, жена и малыши будут глядеть на меня, а я — на них. И пока уши будут расти, как салат, — война подойдет к концу… Ну, русские поднажмут… Мало ли что может быть…

Он убаюкивает себя этим мурлыканьем, тешит счастливыми предсказаниями, думает вслух, уже как бы отделившись от нас и празднуя свое особое счастье.

— Разбойник! — кричит Фуйяд. — Ну и повезло ж тебе, чертов разбойник.

Да и как ему не завидовать? Он уедет на целый месяц, а то и на два, а то и на три месяца, и на это время, вместо того чтобы бедствовать и подвергаться опасности, превратится в рантье!

— Сначала, — говорит Фарфаде, — мне было чудно, когда кто-нибудь хотел получить «выгодную рану». А теперь, что бы там ни говорили, теперь я понимаю, что только на это и может надеяться бедный солдат, если он еще не рехнулся».

Валентин Катаев. В 1915 году, не окончив гимназию, В. Катаев вступил добровольцем-вольноопределяющимся в действующую армию. Начал службу под Сморгонью рядовым на артиллерийской батарее, затем произведен в прапорщики. Дважды был ранен и отравлен газами. Летом 1917 года, после ранения в «керенском» наступлении на румынском фронте, был помещён в госпиталь в Одессе. В. Катаеву был присвоен чин подпоручика, но получить погоны он не успел. Был демобилизован прапорщиком. Награждён двумя Георгиевскими крестами и орденом Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость».



НЕМЧИК

1.

Внезапно послышались неторопливые шаги и говор.

Разведчики испуганно переглянулись, низко-низко припали к траве и затаили дыхание. Беспечные загорелые лица сразу сделались серьезными и сосредоточенными.

– Черти полосатые, – чуть слышно прошептал широколицый, рябоватый рядовой Голоцюк.

Другие разведчики посмотрели на него зло и угрожающе.

– Молчи, м...м...морда!.. С ума спятил... Услышат...

В лощине было уже темно и по-весеннему свежо. Остро пахло болотом и зеленым камышом. Где-то, ни далеко, ни близко, трещала лягушка. От сырости слегка знобило.

Разведчики, как были, неудобно повернув головы, внимательно всматривались в ту сторону, откуда послышались голоса и шорох шагов. В рассеянном, сумеречном свете, по краю лощины, шли двое. Один с саблей и биноклем в руках, очевидно, офицер, другой с винтовкой – солдат. Офицер изредка подносил к глазам бинокль, внимательно осматривался, а потом что-то говорил юношеским, звонким голосом солдату. Солдат добродушно и спокойно отвечал.

Разведчики вопросительно переглянулись. Вздохнули. Смуглые лбы чуть разгладились.

– Снимем?

– А там, за ними никого нет? Еще напоремся

– Кажись, нет.

Потом опять вопросительно переглянулись и кое-кто перекрестился.

– Ишь, офицер, найшелся! Мы его живо доставим ротному.

Поползли осторожно, стараясь не стучать прикладами. Когда до немцев оставалось шагов пять, молоденький офицер вдруг остановился, прислушался и посмотрел в ту сторону, откуда ползли разведчики. А потом что-то серьезно сказал солдату. Солдат усмехнулся и коротко ответил, не убавляя шага.

На миг разведчики оцепенели, а потом разом, как-то беспорядочно вскочили на ноги и вразброд кинулись на немцев. Впереди с винтовкой наперевес, согнувшись и смешно передвигая грязными сапогами, бежал Голоцюк.

– Сдавайся, ваше благородие! Сдавайся... Нечего тут.

Офицер-немчик от испуга и неожиданности вздрогнул и уронил бинокль. Хватился за револьвер, но впопыхах никак не мог отстегнуть крышку кобуры. А когда отстегнул – было уже поздно: Голоцюк отбросил винтовку в сторону и для чего-то дернул немчика за левый рукав, да так, что сукно затрещало.

– Сдавайся, ваше благородие! лучше будет. Пропало...

Солдат в каске, сопровождавший офицера, громко выругался и хотел выстрелить, но один из охотников выбил из его рук ружье.

– Сдавайся, немецкая образина! Сдавайся!

Немец беспомощно посмотрел на охотников и смешно пошевелил бесцветными, подстриженными усами.

– Что, герр, попался. Эх, ты...

– Я сдавалься... сдаваюсь... – сказал немец и попытался улыбнуться.

Через час, с большими затруднениями, пробираясь с пригорка на пригорок, ползком, отряд охотников завидел в темноте огоньки нашего расположения.

2.

Ротный командир В. сидел у себя в избе и, при свете огарка, вставленного в горлышко бутылки, писал письмо жене, когда денщик доложил, что отряд охотников взял в плен неприятельского офицера.

– Кто ж это так постарался? – спросил ротный, откладывая в сторону листки мелко-мелко исписанной бумаги.

– Голоцюк, ваше благородие.

– Молодец Голоцюк. Как же это он так ухитрился?

– Так, что ходили уместе с прочими на разведку, та'й спиймалы немца, – доложил денщик-малоросс и конфузливо добавил, – тилько, дивлюсь, що их благородие пленный охвицер дуже молодой. Як дытына.

Ротный улыбнулся.

– Поди, пришли сюда переводчика, да прикажи привести пленного. Ступай.

Узнав, что наши охотники взяли в плен немецкого офицера, в избу ротного пришел полковой священник, отец Александр.

– Что, Семен Николаевич, – сказал он, крестясь на образок в углу комнаты, – говорят наши охотники немца-офицера взяли в плен? Интересно посмотреть.

– Да, батюшка, вот сейчас приведут сюда. Присаживайтесь.

Появились два прапорщика – товарищи по военному училищу. Всем было любопытно поглядеть на пленного. Потом вошел переводчик-еврей с курьезной фамилией Мальчик. За время войны его лицо обросло смолистой, библейской бородой и от этого казалось еще бледнее.

Два солдата с винтовками ввели пленного. Это был мешковатый увалень, лет семнадцати. Лицо у него было широкое, веснушчатое, с голубыми водянистыми глазами. На ногах – лакированные сапоги. На голове – каска с баварским гербом.

– По-русски говорит? – спросил ротный у солдат.

– Никак нет.

– Отлично. Господин переводчик, пожалуйста, спросите у пленного, какой он части. Пусть подойдет поближе.

Переводчик повернулся к немчику и быстро сказал что-то по-немецки. Пленный недоверчиво посмотрел вокруг, подошел к столу и ответил.

– Говорит, что шестого баварского корпуса, – перевел Мальчик.

– Великолепно. Спросите у него, сколько неприятельских корпусов переброшено к нам с других фронтов.

Мальчик перевел и все пытливо посмотрели на военнопленного. Тот покачал головой и что-то быстро ответил.

– Говорит, что по долгу присяги не может ответить на этот вопрос.

– Похвально. Теперь нужно будет, как это ни прискорбно, обыскать военнопленного. Потрудитесь перевести.

Переводчик перевел. Немчик покорно стал выкладывать на стол содержимое карманов: записную книжку, карту, спички, портмоне, носовой платок и самопишущую ручку.

– Это все? – спросил ротный. – Больше ничего нет?

Мальчик перевел. Пленный густо покраснел и потупился. Покачал головой.

– Nein.

– Имейте в виду, что если обнаружится, что вы что-нибудь утаили, то это может иметь для вас самые серьезные последствия.

Военнопленный положил руку в карман и нерешительно посмотрел на переводчика. Переводчик что-то серьезно сказал по-немецки.

Ротный строго посмотрел на пленника.

– Что это у него там?

Немчик покраснел еще пуще прежнего и извлек из кармана, за руку, препотешную целлулоидную куклу с огромной головой и смешными удивленными глазами.

Первое время от хохота невозможно было ничего разобрать.

– Вот так пленный.

– Ай да офицер.

– Браво, немчик.

Давно так не смеялись в деловой избе ротного. Даже солдаты с винтовками деликатно прыснули в мозолистые ладони.

Немчик
Немчик стоял смущенный, обиженный, растерянный, с куклой в руке и вдруг что-то быстро-быстро залопотал. И по его короткому веснушчатому носу поползла мутная слеза. Отошел в сторону, к окну, и тихонько заплакал, вздрагивая защитного цвета погонами.

Это было так неожиданно, и грустно и смешно в одно и то же время, что секунду молчали. Потом посыпались вопросы:

– Что это он говорил?

– Откуда кукла?

– Щенок! – сказал один прапорщик другому и приосанился.

– Видите ли, господа, – сказал переводчик, – он говорит, что куклу ему подарила перед отъездом на войну сестренка и он ее носит с собою повсюду, как память. Потом он говорит, что очень голоден и устал.

Улыбнулись.

– Возвратите военнопленному его вещи и оружие, – приказал ротный, – да прикажите накормить.

Переводчик перевел, но немчик не оборачивался. Ему было ужасно стыдно показать свое заплаканное лицо. А слезы еще горели на щеках и щекотали нос.

3.

Когда поздно вечером, часов в десять, ротный командир вышел из избы освежиться, вокруг все было тихо и мирно. Над черной землей, в сыроватом небе теплились зеленоватые редкие звездочки и дул прохладный, сырой ветерок. В. снял фуражку, пригладил волосы и вздохнул. Ему вспомнилось, что обыкновенно в такое время он с семьей уже перебирался из города в лагери. Вспомнил жену и детей, а потом почему-то немчика-военнопленного с его потешной куклой. Грустно улыбнулся. Проходя мимо сарая, где помещались солдаты, он заглянул в дверь и увидел в зыбко мигающем свете огарка неуклюжую фигуру Голоцюка и внимательные лица солдат вокруг. Голоцюк разглагольствовал:

– Подбегаю это я, значит, к немчику, а он, значит, хватается за ливорвер... Ну, думаю...

Ротный вошел в сарай.

– Что, Голоцюк, небось брешешь все? – спросил он. Голоцюк вскочил с места и весело отвечал:

– Так точно, ваше благородие, брешу...

Ротный улыбнулся.

– Вы ему, братцы, не верьте. Все это он врет.

Солдаты дружно засмеялись. Он все любили своего ротного за простоту и ласку.
Tags: История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments