antiguo_hidalgo (antiguo_hidalgo) wrote,
antiguo_hidalgo
antiguo_hidalgo

Categories:

160 лет со дня рождения Василия Розанова /1856 – 1919/

Василий Розанов.jpg

«Что еще писать о Розанове? – вопрошала Зинаида Гиппиус, – Он сам о себе написал. И так написал, как никто до него не мог и после него не сможет, потому что... Очень много “потому что”. Но вот главное: потому что он был до такой степени не в ряд других людей, до такой степени стоял не между ними, а около них, что его скорее можно назвать “явлением” нежели “человеком”».И уж никак не “писателем” — что он за писатель! Писанье, или, по его слову, “выговариванье”, было у него просто функцией. Организм дышит, и делает это дело необыкновенно хорошо, точно и постоянно. Так Розанов писал,— “выговаривал” — все, что ощущал, и все, что в себе видел, а глядел он в себя постоянно, пристально.


ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА ГИППИУС

<ЗАДУМЧИВЫЙ СТРАННИК>
(О Розанове)

“Странник, только странник, везде только странник”...
“Иду. Иду. Иду... Даже “несет”, а не иду.
Что-то “стихийное, а не человеческое”.
“Во мне есть чудовищное: это моя задумчивость”.
(Уединенное)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ РОЗАНОВ

Что еще писать о Розанове?
Он сам о себе написал.
И так написал, как никто до него не мог и после него не сможет, потому что...
Очень много “потому что”. Но вот главное: потому что он был до такой степени не в ряд других людей, до такой степени стоял не между ними, а около них, что его скорее можно назвать “явлением” нежели “человеком”. И уж никак не “писателем” — что он за писатель! Писанье, или, по его слову, “выговариванье”, было у него просто функцией. Организм дышит, и делает это дело необыкновенно хорошо, точно и постоянно. Так Розанов писал,— “выговаривал” — все, что ощущал, и все, что в себе видел, а глядел он в себя постоянно, пристально.

Писанье у писателя — сложный процесс. Самое удачное писанье все-таки приблизительно. То есть между ощущением (или мыслью) самими по себе и потом этим же ощущением, переданным в слове, — всегда есть расстояние; у Розанова нет; хорошо, плохо — но то самое, оно; само движение души.

“Всякое движение души у меня сопровождается выговариванъем”,— отмечает Розанов и прибавляет просто: “это — инстинкт”.

Хотя и знает, что он не как все, но не всегда понимает, в чем дело; и, сравнивая себя с другими, то ужасается, то хочет сделать вид, что ему “наплевать”. И отлично, мол, и пусть, и ничего скрывать не желаю. “Нравственность?
Даже не знал никогда, через “Ъ” или через “е” это слово пишется”.
Отсюда упреки в цинизме; справедливые — и глубоко несправедливые, ибо прилагать к Розанову общечеловеческие мерки и обычные требования по меньшей степени неразумно. Он есть редкая личность, но, чтобы увидеть это, надо переменить точку зрения. Иначе ценность явления пропадает, и Розанов делается прав, говоря:

“Я не нужен, ни в чем я так не уверен, как в том, что я не нужен”.

Он, кроме своего “я”, пребывал еще где-то около себя, на ему самому неведомых глубинах.

“Иногда чувствую чудовищное в себе. И это чудовищное — моя задумчивость. Тогда в круг ее очерченности ничто не входит. Я каменный. А камень — чудовище...
... В задумчивости я ничего не мог делать. И с другой стороны все мог делать (“Грех”). Потом грустил: но уже было поздно. Она съела меня и все вокруг меня”.

Но, конечно, соприсутствовало в Розанове и “человеческое”; он говорит и о нем с волшебным даром точности воплощения в слова. Он — явление, да, но все же человеческое явление.
Объяснять это далее — бесцельно. Розанова можно таким почувствовать, вслушиваясь в его “выговариванье”, всматриваясь в его “рукописную душу”. Но можно не почувствовать. И уж тогда никакие объяснения не помогут: Розанов действительно делается “не нужен”.
Я буду, помня об этой, ясной для меня, розановской исключительности, говорить, однако, о нем — человеке, о том, каким он был, как он жил, об условиях, в каких мы встречались. Иногда буду прибегать к самому Розанову, к его записям о себе,— ведь равных по точности слов не найдешь. Больше я ничего не могу сделать.
Жаль, нет у меня здесь ни писем его, ни ранних, ни предсмертных; и даже из книг его (воистину “рукописных”, как он любил их называть) всего лишь две: “Уединенное” и I том “Опавших листьев”.


http://anthropology.rchgi.spb.ru/rozanov/rozanov_i2.htm
Tags: Парадигмы биографии
Subscribe

  • К 70-летию Петра Мамонова.

    Обитаемый остров Петра Мамонова. Петр Мамонов теперь все больше походит на отца Анатолия, которого сыграл в фильме «Остров». Живет вдали от суеты…

  • К 75-летию Владимира Мартынова.

    20 февраля 75-летний юбилей отмечает выдающийся российский композитор, музыковед и философ, лауреат Государственной премии России Владимир…

  • Паоло Трубецкой /15 февраля 1866 — 12 февраля 1938/.

    К 155 - ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ СКУЛЬПТОРА. /Портрет Паоло Трубецкого работы Валентина Серова/. Русский итальянец Паоло трубецкой. Шедевры…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments