?

Log in

No account? Create an account

October 3rd, 2019




«На фронте я сформировался и как человек, и как поэт. Войну я увидел, пережил, перенес с самого начала до самого конца. Физически судьба меня удивительно щадила - одна легкая царапина от пули за всю войну! Нравственно же она пощады не давала никому, и я тут не стал исключением. Но все получил сполна - и горечь поражений, и счастье побед. Я помню блокадный Ленинград - прозрачные лица, осьмушку хлеба и стук метронома по радио. И помню ветер боевой удачи, пахнувшей нам в лицо на равнинах Прибалтики. И я вижу до сих пор в снах распахнутые ворота гитлеровских концлагерей в Польше, откуда, плача и смеясь, бежали навстречу нам люди всех наций и языков… одно воспоминание о тех немыслимых днях пьянит меня сильнее любого вина».

/Сергей Наровчатов/



Судьба Сергея Наровчатова неотделима от судьбы его ровесников. Чувства, пере­живания, описанные в стихах поэта, нетрудно обнаружить и в творчестве его фронтовых товарищей по перу: Александра Межирова, Семёна Гудзенко, Николая Старшинова, Юлии Друниной, Давида Самойло­ва, Михаила Львова, Евгения Винокурова, Марка Соболя, Александра Балина, Михаила Луконина, Бориса Слуцкого, Юрия Левитанского, Николая Панченко, Константина Ван­шенкина и других. Об этой перекличке во многом схо­жих, повторяющихся мыслей и настроений необходимо вспо­мнить особо. Именно сегодня, когда на Западе и, увы, внутри страны идут нападки на нашу Победу, на историю Великой Отечественной войны, на нашу армию и воинов-победителей. Когда по границам некогда большой страны безнаказанно утверждают нацистскую идео­логию, а ветеранов-нацистов одаривают цветами и сносят памятники советским воинам- освободителям. Когда инфор­мационными клеветниками России молодёжи внушает­ся лукавая идеология анти­патриотизма во имя права быть «гражданами мира», а по сути, гражданами оруэллов­ского «скотного двора»... Надо помнить, в чём были истоки гражданской и человеческой зрелости поколения, спасшего мир от фашизма.

В 1941-м Сергей Наровчатов добровольно ушел на фронт. Как об этом рас­сказано у него в пронзительно- строгом и нежном стихотворе­нии «Отъезд»:

Отъезд

Проходим перроном, молодые до неприличия,
Утреннюю сводку оживленно комментируя.
Оружие личное,
Знаки различия,
Ремни непривычные:
Командиры!

Поезд на Брянск. Голубой, как вчерашние
Тосты и речи, прощальные здравицы.
И дождь над вокзалом. И крыши влажные.
И асфальт на перроне.
Все нам нравится!

Семафор на пути отправленье маячит.
(После поймем — в окруженье прямо!)
А мама задумалась...
— Что ты, мама?
— На вторую войну уходишь, мальчик!

/Октябрь 1941/

В 1941 г. он попал в окружение, несколько месяцев вместе с поэтом Михаилом Лукониным добирались через «брянские леса и рязанские нивы» к своим. Эти строки написал, попав в окружение. Потом его направили на Ленинградский фронт. После снятия блокады - бои в Прибалтике, Польше, центральной Германии. День Победы капитан Наровчатов встречал с солдатами-союзниками на Эльбе, расписался на стене Рейхстага.

В кольце

В том ли узнал я горесть,
Что круг до отказа сужен,
Что спелой рябины горсть —
Весь мой обед и ужин?

О том ли вести мне речь,
В том ли моя забота,
Что страшно в ознобе слечь
Живым мертвецом в болото?

В том ли она, наконец,
Что у встречных полян и просек
Встречает дремучий свинец
Мою двадцать первую осень?

Нет, не о том моя речь,
Как мне себя сберечь...

Неволей твоей неволен,
Болью твоей болен,
Несчастьем твоим несчастлив —
Вот что мне сердце застит.

Когда б облегчить твою участь,
Сегодняшнюю да завтрашнюю,
Век бы прожил, не мучась
В муке любой заправдашней.

Ну что бы я сам смог?
Что б я поделал с собою?
В непробудный упал бы мох
Нескошенной головою.

От семи смертей никуда не уйти:
Днем и ночью
С четырех сторон сторожат пути
Стаи волчьи.

И тут бы на жизни поставить крест...
Но, облапив ветвями густыми,
Вышуршит Брянский лес
Твое непокорное имя.

И пойдешь, как глядишь, — вперед.
Дождь не хлещет, огонь не палит,
И пуля тебя не берет,
И болезнь тебя с ног не валит.

От черного дня до светлого дня
Пусть крестит меня испытаньем огня.
Идя через версты глухие,
Тобой буду горд,
Тобой буду тверд,
Матерь моя Россия!

/Октябрь 1941/


Моя память

Когда-то, до войны, я был в Крыму.
Со мною шло, не зная, как назваться,
То счастье, о котором ни к чему,
Да и не стоит здесь распространяться.

Оно скользило солнечным пятном
По штукатурке низенького дома,
По мокрой гальке шлялось босиком
В пяти шагах от вспененного грома.

Бросало в разноцветные кусты
Цветы неугасимые и росы,
На ласточкиных крыльях с высоты
Кидалось в тень приморского утеса.

И - что с того? Ну, было, да прошло,
Оставив чуть заметные приметы:
Для посторонних - битое стекло,
Для сердцем переживших - самоцветы.

Не так давно я снова был в Крыму.
Со мною шла, на шаг не отставая,
Нещадная ни к сердцу, ни к уму,
Горячая, щемящая, живая.

И одолела. Вспомнив до конца,
Я бросился на камень молчаливый,
На камень у знакомого крыльца,
Поросшего бурьяном и крапивой.

И я спросил:- Ты все мне скажешь, боль?
Все без утайки? Все, мой друг жестокий?
Неужто век нам маяться с тобой,
Неужто вместе мерять путь далекий?

Я спрашиваю снова: чья вина?
Приговоренный зваться человеком,
Я четверть века всем платил сполна
За все, что не сполна давалось веком.

Я не был скуп. Цена добра и зла
Была ценой и мужества и крови...
И я был щедр. Но молодость прошла,
Не пожелав и доброго здоровья.

Я знаю, снова просквозят года...
И вновь, как в повторяющемся чуде,
Сюда придут, опять придут сюда
И юные и радостные люди.

И девушка, поднявшись на крыльцо,
Прочтет свою судьбу по звездной книжке
И спрячет побледневшее лицо
В тужурку светлоглазого парнишки.

Пусть будет так. Пусть будет к ним добрей
Жестокое и трудное столетье.
И радость щедрых и прекрасных дней
Получат полной мерой наши дети.

И нашу память снова воскресит
В иной любви живительная сила,
И счастье им сверкнет у этих плит
Поярче, чем когда-то нам светило!

/Октябрь 1947. Коктебель./